оглавл.

Брат стоял на ковровой дорожке, расстеленной в операционную, прямо к блестящему металлом рычажному столу. Есть в нашей семье такая фамильная традиция. Дед ругал разными словами власти и бога, а также того, кто временно воплощал бога на нашей земле: царя-батюшку, Ленина, Троцкого и товарища Сталина. Отец крыл такими же разными словами сменявших друг друга генеральных секретарей и затем – президентов. Прадеды, вероятнее всего, практиковали то же. Существенная разница состоит лишь в том, что предыдущие поколения выговаривали это языком, словами русского языка, вполголоса, в домашнем кругу. Алкоголь и зацикленность на славянской лексике не давали им возможности подняться выше.

Один-одинешенек брат поднялся на вершину, на Эверест, выше не бывает: шатаясь, стоял он среди миллионов коленопреклоненных ногами на «багрянцем сочащемся»*[1] упоительно мягком царском ковре, расстеленном для встречи пришествия. Среди звона колокольного он стоял в рост (хорошо известная фаза, «колокольчики», обычно возникает сразу после первых, легких галлюцинаций).

В этот раз мощно, с басами, на глубочайшей вибрации гудело. Уже не языком и не словами. Язык уже отговорил последние глоссолалии, что-то вроде «брюслиневым календарем куккулло кокулло» (я находил не раз кое-что в этом роде среди его записей - от строки к строке крупнее, размашистее, затем внизу страницы совсем неразборчиво). Брат изъяснялся теперь на языке космоса, прямо из мозга, без переводчиков.

Брат всегда был любимцем - в семье, у учителей, у женщин. Сейчас его послание мягко спускали на тормозах ­ по каким-то инстанциям, канцелярски, с опаской: если у них такие отношения, то кто же он тогда сам такой? Пришла подсказка. Какой-то блюдолиз, сидящий слева за плечом, шепнул: «дать энергию». Брат повернулся на каблуках:
«– Есть дать энергию!»
Он вышел в предоперационную. Слесарным инструментом, хладнокровно и красиво, любуясь собой, вскрыл распределительный высоковольтный щит и твёрдо, продуманно, один за другим, среди вспышек короткого замыкания, перемкнул раз-два-три-четыре-пять тяжелые рубильники.

«– Вижу прямо над зданием..., – это были последние слова Гончего, стрелка-наблюдателя на отсечной позиции в Кузнечном переулке, которые можно было услышать через воки-токи. Могучая помеха короткого замыкания перекрыла всё остальное. Да и последнее «над зданием», пожалуй, смог бы угадать только тот, кто в затихнувшем опустевшем, безлюдном переулке пристально вглядывался бы в ночное небо, затянутое низкими чёрными, быстро летящими облаками. А теперь, когда погас свет во всем нашем заречном районе, и вовсе не нашлось бы упорного наблюдателя, занятого таким бессмысленным делом.

Как раз в это время я с каталкой прохожу мостовой переход. Двадцать шагов по воздуху над Шпитальным переулком. О чёртова архитектура конструктивизма: стекло и бетон, причем стекла заметно больше, чем бетона. Окно на окне и сверху донизу. Стекло до самого пола, иду как голый, как на рентгене, весь просвеченный цепким глазом меткого стрелка. Из старого здания в новый корпус, и моя голова кружится, наверное, сильнее, чем у брата. Этот прозрачный застекленный от потолка до пола коридорчик был для меня первым в жизни прыжком в полную неизвестность, по наитию, без мыслей. Всего лишь час назад я прошел по этому же переходу, насвистывая, из нового корпуса в старый. Итальянец Штерчи исчез из нашего города в эту майскую ночь, многим запомнившуюся ночь урагана.

Вот я уже прошел переход, стою на лестничной площадке, вокруг ночная тягучая тишина больницы. Втолкнул каталку в лифт, нажал кнопку. Лифт пошёл. Что теперь? Как советовал какой-то из местных апостолов аутогенной тренировки, у меня сейчас сердце бьётся где-то сбоку, отдельно, неровным спокойным ритмом сложного стихотворения; у меня мутная усталая голова без определённых мыслей, и, наконец, самое главное, у меня холодные липкие, не дрожащие руки. Я полностью готов к главному, открыть дверь лифта.

Казалось очень важным выстроить из происходящего одно непрерывное, и очень плавное движение. Оно должно было получиться тягучим, в каждом повороте непредсказуемым и непреодолимым. Так мне казалось. Я был очень собран и полностью готов, когда лифт начал останавливаться, когда решетчатый кованый узор пантографа всё медленнее и медленнее скользил перед моими глазами, приближая до полного совмещения точку в конце музыкальной фразы. Эта точка была – гнездо для ключа, и моя рука так же медленно, всё замедляясь, поднималась. Не сфальшивить. Ритм. Лязг. Лязг. Он должен получиться неторопливым, очень глупым и самонадеянным лязгом спокойно отпираемого лифта.

Вот прибыл на конечную площадку молодой дурак, который ничего не подозревает и которого можете без всякого труда, как плюшевую игрушку, взять вы, жестокие наглые позорные лягавые суки, прибывшие в чёрном авто.

«– Вам!» - сказал я про себя, отпер дверь лифта и плавно выдвинул им, стоявшим в полумраке - ногами вперёд – каталку. И вот с неё в разные стороны начали валиться:
Жуткий муляж «голова-грудь», изображающий освежёванного человека. Одеяла, свернутые в подушку.
Развевающиеся простыни.
Хромированные держалки "гинекологическая операция" с обутыми на них замечательными, незабываемыми туфлями итальянца Штерчи.

Я услышал, как металлические держалки падают на каменный пол, и моя музыкальная фраза набирала темп, обе руки стягивали двери лифта, его тяжёлые металлические створки. Будто я был гребцом на двухвесельной лодочке, и падал корпусом назад, и, о счастье, правая успела застегнуть их на ключ, пантограф лязгнул, кабина плавно пошла вверх, и только теперь, уже внизу под моими ногами, что-то начало хлопать и я успел увидеть через щель между уходящей бетонной стеной и всплывающим полом кабины, как едва-едва заметно, каждый раз в новом месте, вспузыривается стальной лист этажной двери под ударами дульной энергии бронебойной пули из пистолета ТТ [2].

За столом рецепции, в приёмном покое, брат набрал телефон в дежурную часть муниципальной полиции. Он сказал:
«– В здании нового корпуса клиники убийцы. Адрес Шпитальная, четыре».
Дежурный врач уже спешил к нему; он попросил брата закатить рукав и придирчиво осмотрел его вены. В слабом свете аварийного освещения врач смотрел брату в зрачки и, качая головой, с осуждением сказал:
«– Знаешь, братишка... Сходи, что ли за сигаретами».
«– Я не курю».
«– Ты всё же сходи, я очень тебя прошу».
Брат собрал вещи и вышел на улицу. В переулке его что-то ударило по затылку.

Вот, вкратце, при каких обстоятельствах итальянец Штерчи исчез из нашего города черед пятнадцать дней после своего феерического появления. Пятнадцать дней включили четыре полных съемочных дня фильма "Роксоланы", растянутых дней погони-поиска (розысков)  сокровищ Маннхейма.
Необычные
Незабываемые пятнадцать дней нашего с братом погружения в тайную историю нашего родного города Танайские Броды.

…………………

Орёл исчез в глубоком небе

Жуковский

 

Неброские мускулы итальянца сосредоточились в последнем толчке. Баллун упруго и сильно пошёл вверх, его чёрное тело, медленно вращаясь, скрыло Штерчи. Прочь от погони, в пену неба, как в ковыль заповедной степи.
«– Вот так! Вот выход! This way!» – подумал я. «И Танайскими струями бых полелеян», записал впоследствии Штерчи в своём блокноте, стилизуясь под изучаемую им старославянскую речь.

Плотный газовый слой, покрывающий всю планету, примерно половина кубического километра на одного сиюминутно проживающего человека и человекообразного, постоянно перемешиваясь и перемещаясь, прогреваясь и охлаждаясь, живёт своей жизнью. Вот наконец, девятнадцатилетним балбесом я вдруг ощутил, что существую не в пустоте, а в почти прозрачном газе, который можно грести, за который можно цепляться руками, как только что сделал это Штерчи, на который можно опираться тонкими скользкими крыльями, как невидимый мне, слабо гудящий где-то в темноте аэроплан.

Люфт [2a], воздух-спаситель, доставшийся мне для осмотра, был, по правде сказать, далеко не первого сорта. Был он немного перестоявшимся в эти первые дни мая, полные белого, мучительного для глаз солнечного света, был настоян на пыльце зацветающих растений и пустопорожних прениях политиков с их «европейским выбором». Воздух закраинной страны. Медленный его ток ещё больше замедляется в конструктивистских коробках центральной части приграничного города. И заречное предместье, низинка, скрытая холмом Нагорного района, отдалена от последних остатков движущейся где-то в вышине воздушной волны; оно задыхается в испарениях малопроточной и загрязнённой нашей речки.

Здесь воздух насыщен запахом тины, пением лягушек, жарким дизельным перегаром тяжёлых тягачей-фур, вползающих в ворота таможенного склада. Ночной разгул прочерчен рассыпанными из рвущихся мусорных пакетов пустыми бутылками из-под коньяка вперемешку с мечеными кровью шприцами-внутривенками. Отрыжка ночной жизни таможенной конторы, расположенной за забором стройки.
Наутро я опять поднимусь сюда на крышу клиники, и буду всматриваться в надгоризонтный эшелон, светлеющий предрассветными красками – загороженный строениями телецентра, Лысой и Холодной горой. В нашей атмосферной заводи, анемичной и пресноводной, я вижу только одно – дорогу в мир. Отбрасывая набок, на стену командирской рубки, на планшет Ш-28, заводские трубы и купола соборов, воображение моё, набирая скорость, стремилось по этому подоблачному слою, из узкой ложбинки придонецких впадин. Оно пробивало тяжелую инверсию[3], душившую сверху тёплым одеялом, и я вываливался вверх, вперёд, в настоящий Люфтмеер. Передо мной открывается ристалище великолепных побед.

Я всё ещё стою на крыше нового больничного корпуса. Поднятая ладонь с растопыренными пальцами – достаточно, рукой подать. Между пальцами, холодя горячечную ночную бессонницу, приятно протекали и струились самые нижние, прибрежные волоконца океана. Того самого океана, который омывает собой все континенты и несёт мою «неминуемую славу». Три метра в секунду? Пять? Я почувствовал физическое желание срочно вернуться в номер Штерчи и всмотреться в плохо мной заученную шкалу Бофорта. «Норд-ост ближе к ост, четыре. Так, верно? Облака – стратус? Или кумуло-стратус?».
И опять меня в моём воображении несли душные волны Харматана через Атлантику, оставляя под собой пустынную пыль. Она оседает на остров Мадейру, в так называемое Море мрака – и воздух вокруг меня становится всё чище и чище, и впереди открываются огромные просторы Амазонских rain-forest.

Именно в мгновения, когда по лестнице катились вниз, сбивая обоих Волкодавов, опустевшие тяжёлые газовые баллоны, у меня зародилась жажда, скрытое желание прочитать её, книгу Мартья-Лисс Эпиграмматон. В словаре я нашел старинное слово – мечта. Не знаю, что это за состояние. Наверное, правильно будет сказать – надежда на мечту. Надежда, что будет такое дело и такие обстоятельства, которые осветят, наконец, печальную безнадежную серость нашей жизни.

Брат успел рассказать мне про воздушный корабль, встречающий – там, за облаками – в небо сбежавшего итальянца. Быстрый, изящных обводов, узкий воздушный корабль, нешумный дирижабль. И он же, брат, сумел понять, что именно это за сила, которая противостоит нам, ставшим на сторону неуёмного скитальца Штерчи, кто эти люди, готовые на злодеяния. Когда он звонил по телефону, случилось непоправимое. Двое суток после этой ночи брата не могли найти; затем нам сообщили – он в психиатрической клинике.

Примечания - сноски концевые

[1a] В эпиграфе дан вольный пересказ эпиграммы 3_38. Читать эту эпиграмму в оригинале и русских переводах - щёлк тут

[1] - Iam tonsiles tapetes ebrii fuco
Quos concha purpura imbuens venenavit
"Ворсистые ковры напоены краской,
Которую багрянка, словно яд, точит" (перевод М. Л. Гаспарова) Подчеркиваю, багрянка - никакого отношения к красночаю, Erytroxilon Coca.

[2] цитата хрестоматийная: "Единственно русскому Токареву удалось вместить столько смерти и силы в крохотное пространство, обозначенное пистолетом ТТ" - так, передают, отозвался когда-то Маузер-младший. Дульная энергия 538 Дж.

[2a] - Люфт (ед.ч.) - люфтА (мн.ч.) - это слово пришло в Славоник 2.1 из немецкого Luft, воздух. По смыслу, однако, славонское Люфт ближе к немецкому Luftmeer - ср.слав2.1 "ходить по люфтАм".

[3] инверсия - inversio (лат. аэрологич.) - аномальное расположение массы тёплого воздуха поверх нижних холодных масс, в нарушение законов стандартной атмосферы. Для пробивания инверсии нужно сбросить 1-2 мешка балласта.

ЛИТЕРАТУРА * REFERENCES

Полонская К.П., Поняева Л.П. Хрестоматия по ранней римской литературе: Учеб.пособие - М.: Высш.шк., 1984 - 224 с. - с.182

Федосеев С.Л. Спокойно!..Стреляю. Пистолет и револьвер в России. - М.: Русланд, 1992 - 80 стр. - ISBN 5-85400-001-6

Прох Л.З. Рассказы о ветрах. Научно-популярное издание. К.: Рад.школа, 1983. - 190 с.

Белинский В.А., Побияхо В.А. Аэрология . Л., 1962

Botting D. Shadow in the clouds. History of Airships [Тень в облаках. История дирижаблей] - Kestrel Books, 1975, 48 p. - ISBN 0 7226 6803 1

предыдущ. страничка

следующ. глава

на e-mail: zamartialom@mail.ru

по почте: UA-61052 Украина, Харьков ул.Коцарская 50 кв.13, А.Б.Акимов

на SMS:

+380507304047